И.Кобзев - Автор "Слова" князь Игорь?
/ Гипотезы, догадки, предположения /
("Литературная Россия", 1978, 22 сент., с.14)

Немало предположений высказывалось в прошлом в литературе о загадочной фигуре автора поэмы "Слово о полку Игореве". Не прекращаются попытки определить авторство поэмы и в наши дни. Известна гипотеза писателя И. Новикова, видевшего в певце Игорева похода книжника Тимофея Рагуйловича. Любопытна догадка А. Югова, нашедшего предполагаемого автора в горах Карпатской Руси - в лице "словутьного певца Митусы".

Не так давно выступил в печати по этому вопросу неутомимый исследователь русской древности Б.А. Рыбаков - в статье "Кто же автор "Слова о полку Игореве"?". Вооруженный детальным знанием исторических документов, Б.А. Рыбаков с первых же строк убеждает нас в несостоятельности предшествующих гипотез Новикова и Югова, справедливо заметив, что автор поэмы - не просто певец, а непременно воин, близкий к Игореву войску. Подкупают аналитическая последовательность поиска Рыбакова, четкость поставленной задачи: определить социальную среду, систему политических взглядов и предполагаемую "вторую профессию" певца поэмы.

"Автор "Слова", - пишет Б.А. Рыбаков, - принадлежал к дружинному рыцарскому слою..." "Тонкое знание дорогого европейского и восточного доспеха говорит о нем, как о воине высшего разряда". В пользу подобных заключений недвусмысленно свидетельствует сама поэма, рекомендующая нам автора прямо-таки как непосредственного и активного участника Игорева похода, хорошо знакомого с мельчайшими деталями и обстоятельствами дела. Казалось бы, стоит повнимательнее приглядеться - и вот-вот мы различим среди многочисленных действующих лиц поэмы, среди ее звучных имен того мудрого ратника, что одинаково хорошо умел держать в руке и меч, и перо. Известно же, что поэма создана в 1185 году, в том самом году, когда состоялся поход на половцев. Стало быть, автор ее всеми нитями привязан к факту истории и непосредственно откликается на него.

К сожалению, окончательный вывод академика Рыбакова разочаровывает и уводит от высказанной им же посылки. Ибо обнаруживает он предполагаемого автора опять-таки в среде, далекой от Новгород Северского князя и его боевой операции, в среде, политически враждебной Игорю по родовым распрям, в кругу все тех же книжников-летописцев, не относившихся почти никогда ни к "дружинному рыцарскому слою", ни к "воинам высшего разряда". "Киевлянин Петр Бориславич, которому, по всей вероятности, принадлежит большая и лучшая часть Киевской летописи, мог быть автором бессмертной поэмы", - утверждает Б.А. Рыбаков, так и не доказав, что автором был воин, близкий к Игореву полку.

Однако прислушаемся к самой поэме. Отнюдь не как далекий летописец, "добру и злу внимающий равнодушно", а как самый преданный друг и соратник откликается певец похода на первую радость победы, когда "потоптаны были поганые полки половецкие!". И столь же тяжко скорбит он над дальнейшим Игоревым поражением, когда "печаль жирно потекла по земле Русской" (здесь и далее перевод мой - И. К.). После поражения, переживая беду как свою собственную, автор горячо убеждает братьев-князей отомстить "за раны Игоря, буйного Святославича", он призывает их к объединению. Он гневно осуждает равнодушных к судьбам Отечества и ставит им в пример все того же храбреца Игоря, "поспевшего на брань".

Такое сочувственное понимание в поэте всех душевных порывов своего героя, близость к нему, сопричастность его судьбе отмечались в литературе уже с первых лет после опубликования поэмы. Еще в 1822 году один из переводчиков "Слова", Н. Грамматин, писал в журнале "Вестник Европы" (№ 18):

"Мы не знаем, кто таков певец Игоря: видно только, что он был современник и патриот, что к дарованию стихотворца присоединял он познание всего, что касалось до его отечества, познание, предпочтительнейшее всякой учености, даже в писателе... С достоверностью можно сказать, что он не был какой-нибудь презренный домосед...".

Как видно из цитаты, давний исследователь поэмы никак не хотел представить автора ее в роли монаха-келейника, сгорбившегося над "пергаментом", этакого "объективиста" Пимена, погруженного с головой в одну лишь книжную премудрость. Судя по всему, Грамматин был недалек от правды. Другой переводчик поэмы, А. Вельтман, подмечает в статье, относящейся к 1833 году:

"Что песнь Игорю писал современник его, это слишком убедительно. Не современный певец не обратил бы внимание на ничтожный, по понятиям истории, поход Игоря на половцев. Этот восторг к подвигам его мог принадлежать только тому, кто знал Игоря лично, а не по преданиям, кто любил его".

Репродукция картины В.А. Фаворского
на тему "Слово о полку Игореве"

Тут мы опять сталкиваемся с очень убедительным толкованием "восторга к подвигам" как с доказательством непосредственного участия поэта в ратном походе. Интересное и убедительное предположение об авторе поэмы высказал Н.М. Карамзин:

"Слово о полку Игореве" сочинено в XII веке и без сомнения, мирянином: ибо монах не дозволил бы себе говорить о богах языческих, и приписывать им действие естественное" ("История государства Российского", т. III)

Итак, несомненно одно: автор произведения никак не мот быть человеком, далеким от князя Игоря. Более того, он явно его ближайший друг и сподвижник. Самый, может быть, близкий для него единомышленник и спутник. Кто же он?

Ясно понимая, что вопрос об авторстве поэмы будет еще не раз приковывать к себе внимание исследователей и потребует разностороннего и многогранного освещения, хочу высказать здесь собственную догадку, которая, я надеюсь, может заставить нас взглянуть на произведение под новым ракурсом.

Много лет изучая "Слово о полку Игореве", работая над его новым поэтическим переводом, я, как и многие, всегда поражался свободному, раскованному сочетанию в великой поэме двух разнородных начал - эпического и лирического. Вот зарождается перед нами эпический запев о "трудной повести"; вот слышится звон гуслярских "рокочущих славу струн"; рисуется драматическая сцена солнечного затмения; седлает коней уходящее на защиту родины войско. А дальше вдруг - лирическая картина природы, "мгла поля покрыла... щекот соловьиный засыпает..." - и совершенно пронзительный, идущий то ли от автора, то ли от героя поэмы возглас: "О, Русская земля! Ты уже за холмом!" Далее опять идет острое, напряженное (решенное в типично эпическом ключе) описание битвы, когда кажется, будто слыхать, как "прыщут стрелы", "сабли трещат о шеломы половецкие" ("земля стонет", "стяги глаголят" и т.д. и т.п.) И потом вновь - лиричнейший, нежный плач Ярославны, волнующая песнь любви и тоски, обращенная к пропавшему среди далеких степей мужу-князю...

Чем объединены, чем скованы вместе эти разнородные на вид звенья цепи? Какая пружина приводит в движение детали механизма? Думаю, не оши6усь, если скажу: динамика произведения строится на изображении центрального образа и его драматической судьбы. Этим объединено все жанровое многообразие глав поэмы, вся ее идейная глубина и проблемность. Все, что происходит в "Слове", волнует и захватывает нас, читателей, в связи с переживаниями за отчаянно смелого Новгород-Северского князя, не испугавшегося ни дурного предзнаменования, ни превосходящих сил врага, смело вступившего в неравный бой за родную землю.

Ипатьевская и Лаврентьевская летописи довольно сухо повествуют о незначительной неудачной битве с половецкой конницей одного из многочисленных удельных князей. А вот в поэме поход Игоря представлен как чуть ли не самое важное событие той эпохи: были, мол, иные рати и иные полки... а "такой рати и не слыхано!"

Высоко оценивает произошедшую битву поэт - выше некуда! А когда потерпел поражение князь Игорь, то, по словам поэта, кажется, вся жизнь на земле оборвалась - "темно в небе третий день", "вторгся на землю Див", "нашим дружинам не ждать веселия!" С глубокой, неподдельной скорбью рисует автор картину пленения князя: "Тут-то Игоря князя высадили из седла золотого - в седло Кощеево. И приуныли от бед городов забрала...".

Кто бы мог так горячо и искренно переживать за судьбу своего героя?..

Читаешь - и невольно думаешь: уж не сам ли герой поэмы - князь Игорь - в лирической исповеди излил всю боль, всю горечь, всю противоречивую и сложную гамму собственных чувств?!

А почему, и в самом деле, не мог оказаться Новгород-Северский князь творцом поэтического произведения о собственном боевом походе? Кому, как не ему, столь остро нужна была подобная песнь, объясняющая высокое благородство его мотивов в неудавшейся схватке, оправдывающая тем самым князя в глазах народа? Кому, как не ему, столь необходимы были сочувствие и военная поддержка со стороны сопредельных братьев-князей? Кому, как не ему, были так хорошо известны все мельчайшие подробности дела, доныне поражающие читателей своей зримой очерченностью: и "ночь, стонущая над ним грозою", и "скрип телег полунощных", и трофеи, взятые в коротком бою, и тайные тропы побега из плена, свист Овлура за рекой, движение половецких вежей, тихий стук дятлов и т. п.

И, наконец, главное: кто, как не сам князь, мог столь взволнованно передать весь лиризм испытанных переживаний? Как известно, подобных ситуаций история литературы знает немало. Не без основания сближаются в глазах читателей черты Чайльд Гарольда - и Байрона, Левина - и Толстого, Евгения Онегина - и Пушкина, Печорина - и Лермонтова!.. Примеры можно продолжать и далее. Любимый лирический герой автора - это всегда копия, снимок, сколок с души поэта.

Мы не видим, какие исторические обстоятельства могут противоречить гипотезе об автобиографичности "Слова о полку Игореве". Бесспорно, князь Игорь был грамотный, культурный для своего времени человек, получивший соответствующее княжескому положению воспитание и образование. По аналогии с такими высокообразованными князьями, какими были, к примеру, Владимир Мономах или Ярослав Мудрый, можно допустить, что он высоко ценил книги, любил литературные занятия. Известно также, сколь пристрастными были русские князья к песням гусляров-сказителей, к исполнителям былин, начиная с Владимира Первого, проводившего дни среди пиров и гусельного звона. А уж от любви к песням до попытки спеть и самому, всякий знает, один шаг. Да ведь и весь склад поэмы родствен песне, былине, а вовсе не скупой книжной летописности.

Несомненно, что "Слово о попку Игореве" (XII в.) испытало на себе сильное и благотворное влияние народного эпоса, утверждает исследователь древнерусского фольклора П.Д. Ухов (статья "Русская былевая поэзия" в сборнике "Былины", изд. Московского университета, 1957 г.).

Еще М. Максимович в 1835 году писал: "...в "Слове" (...) заметно борение народно-русского языка с книжно-словенским". Важное замечание! Язык поэмы действительно как бы пребывает в борьбе с книжными путами, со сложной славянской грамматикой, вырываясь на раскованный простор живой русской разговорной речи. Она поэтому неизмеримо ближе к народным песням, нежели к строгому стилю летописей. В ней чувствуются былинный лад и мудрость пословиц, языческая сказочность, идущие, понятно, из народной жизни, а не из монастырских книгохранилищ.

Прекрасно сказал о емкости "Слова" академик А.С. Орлов: "Тут и речи князей, и причети женщин, тут и картины природы, от степи до горных кряжей и перевалов, от земли до неба; тут боевые схватки и пророческие сны, воспоминания о великом и невозвратном прошлом и сожаление о недостатках современности".

Вот почему не может сравниться с гениальным златокованым словесным узорочьем поэмы, чаровавшим самого Пушкина, выдержавшим испытание веков, никакое перо самого искусного летописца. Вот почему никак нельзя согласиться с предположением, что создал поэму книжник-монах.

Однако читатель вправе спросить: "Почему же в лирической в автобиографической (согласно гипотезе) поэме речь ведется не от первого лица, не из уст самого князя Игоря, как допустим, в "Поучении Владимира Мономаха" или, скажем, в "Слове Даниила Заточника"?"

Тут нам помогает ответить на вопрос очень меткое наблюдение академика Б.А. Рыбакова, касающееся того летописца, в котором он заподозрил автора поэмы. Это тонкое замечание легко распространить на многих, оставшихся безымянными, творцов древнерусской литературы:

"...ученые давно уже научились преодолевать эту средневековую анонимность: если летописец, говоря о ком-либо в третьем лице, сообщает о нем слишком много подробностей, то очень вероятно, что в этом случае летописец говорит о себе, называя себя "он", ("Наука и жизнь", №10, 1972).

Складывается впечатление, что эти слова вполне могут быть отнесены и к автору "Слова о полку Игореве", и к его лирическому герою Новгород Северскому князю, о котором куда как много подробностей сообщается в поэме.