Кобзев И. - О любви и нелюбви
("Русская речь", № 3, 1970)

Удивительна и ни с чем несравнима любовь великих мастеров слова к родному языку. Л. Толстой говорил: "Как золото добывается промыванием, так и хорошие, хорошо выраженные мысли...". Однако думается, что и золотоискатели никогда не тратили столько труда и старания в поисках драгоценного металла, сколько расходовали их большие писатели. Какое тут множество ярких примеров! В поисках дорогого самоцветного слова Пушкин ведет долгие беседы с мужиками и странниками на паперти Святогорского монастыря, сам учится выразительности языка и другим учиться советует у разбитных "московских просвирен". В погоне за точностью изложения событий Пугачевского восстания мчится Пушкин из Петербурга в Оренбургские степи, колесит но казачьим станицам, беседует со стариками и старухами, выспрашивает, что они помнят, а вместе с тем выискивает, записывает точное, народное слово. Не понявший цели поэта, староста одной из станиц сообщает военному губернатору: приезжал, дескать, кто-то, "похожий на антихриста", "подбивал на пугачевщину"... А Пушкину нужно было разузнать, что "постоялый двор... по-тамошнему, умет", что про небогатых девушек молвят в народе: "...какое у ней приданое? частый гребень да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить". Да еще нужно было Пушкину подслушать образную беседу: "Отколе бог принес?" - "В огород летал, конопли клевал, швырнула бабушка камушком - да мимо"... да еще записать знаменитую калмыцкую сказку про орла и ворона...

Неутомимым искателем словесного жемчуга в глубинах народного быта был Некрасов. Ходит с ружьишком за плечом, кажись, только дупелями интересуется, а сам все записывает песенки, "скажи ему пословицу, загадку загани...". В итоге - поэма "Кому на Руси жить хорошо", равная по словарному богатству лишь одному бесценному четырехтомнику Даля.

Какое тут бесконечное уважение к народному слову, какая гордость им! "Произнесенное метко - все равно что писанное, не вырубливается топором", - подмечает Гоголь.

Известно, что Достоевский был бесконечно горд тем, что добавил в сокровищницу родного языка одно - собственное! - слово: "стушеваться"...

Как всегда точный в выражении мысли, Маяковский писал:

Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.

Он же говорил о радости найденного, рожденного слова еще такими строчками:

...Имя твое я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое-то
в муках ночей рожденное слово,
величием равное богу.

Понятие "родной язык" неотделимо от понятия "родной народ". Потому без глубокой любви к родному языку невозможно представить себе и настоящую любовь к родному народу. Неспроста именно в любви к языку искал Тургенев в трудное время опору для своей веры в светлое будущее народа: "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины - ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!". Он же заповедовал нам: "Берегите наш язык, наш прекрасный русский язык, этот клад, это достояние, переданное нашими предшественниками!".

Не оскудела русская земля стойкими ревнителями родного слова. Вслед за Тургеневым и Толстым пришли Горький, Есенин, Пришвин, Шолохов, Леонов и другие наши современники, прекрасные мастера прозы и поэзии. С хозяйским бережением и рачительностью, с неутолимою любовью черпали они и продолжают черпать нужные слова то из народных говоров, то из жемчужных узорочий фольклора, то из наследий русской литературной древности. Ведь все это - свое, родное. "Тысячелетиями накапливаются и вечно живут в слове несметные сокровища человеческой мысли и опыта", -так уважительно и любовно говорит о языке Шолохов.

Понадобилось замечательному советскому поэту Дмитрию Кедрину рассказать о временах Ивана Грозного - он извлек из реки времени горсть незамутнившихся самоцветных слов, не раздумывая над проблемой: "архаизмы" это или еще нет? И пружинисто, задорно и вполне современно зазвучали, казалось бы, "устаревшие" слова:

...Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель.
- Гласит летописца сказанье,
- В память оной победы
Да выстроят каменный храм!..

Широко известно это кедринское стихотворение "Зодчие", написанное с удивительной любовью к родному языку, к народу, к его истории. Как истинные адаманты засветились здесь дивные слова: лепота, зане, вельми, очи, сии...

Однако не к чему было бы писать мне мои раздумья "О любви и нелюбви", если бы одна только любовь к родной речи торжествовала в жизни, если бы по-настоящему блюли мы тургеневский завет о бережении прекрасного русского языка.

Порой не то что любви не видно, инда ненависть сквозит в иных современных высказываниях. Вспомните только: какие грома вражды и злобы обрушил на так называемых "мужиковствующих" писателей за их пристрастие к родным истокам автор статьи "О традициях и народности" А. Дементьев ("Новый мир", 1969, № 4). Справедливую отповедь в нашей печати получила эта недобрая статья. Да и не удивительно! Удивительно само появление в печати статьи, столь явно не уважающей русскую речь! Как охотно иронизирует А. Дементьев над теми, кто "вместо привычных для городского слуха" выражений и слов пользуется словами и выражениями, взятыми из живого русского языка, словами вроде: жадать, гординка, бесинка, обливень и т. п.

Можно представить себе, как досталось бы и самому Пушкину за привезенное из Оренбургщины "словечко" умет, кабы мог себе позволить это А. Дементьев. Правда, в свое время некий "Бутырский критик" высказывался в том же, дементьевском духе, критикуя Пушкина за простонародность языка "Руслана и Людмилы". Выходит, не перевелись еще "бутырские критики"...

Написал тамбовский поэт С. Голованов книгу стихов "Урёма" (Центрально-Черноземное книжное издательство. Воронеж. 1969). С любовью лепил поэт стихотворную мозаику из самобытных, красочных слов. Может, держал он при этом в уме, как высоко оценивал языковое своеобразие молодого Есенина Блок. Может, вспомнилось ему, как восхищался пришвинской сочностью языка великий Горький. Может, думалось ему о Некрасове... Однако, видно, и нынче народность, красочность и богатство языка - это излюбленный предмет для насмешек у необутырских критиков. Вот как издевается над замыслами тамбовского поэта столичный критик Л. Аннинский на страницах "Литературной газеты" (8 октября 1969): "Признаюсь, я спасовал перед первыми же строчками из книги Сергея Голованова:

Лед родника, бегуч и горяч,
Твою напоил баклажку,
И перешел подружейный Пугач
С поиска на потяжку.
Пугач к луговинной кочке прирос:
Дергун под стойкой таится.
Ударь! Под выстрел поставил пес
Набитую жиром птицу.

Что это все означает? Что происходит? - иронизирует критик. - Какой Пугач? Впрочем, нет таких загадок, которых не мог бы разгадать наш читатель. Вооружившись Далем, я выяснил, что баклага - это фляга, а дергун - птица; отсюда я сделал вывод, что речь, в общем, идет об охоте, что Пугач, очевидно, кличка собаки, а "потяжка" связана с "тягой". Правда, эти первые восемь строк я прорабатывал минут пять. Но могу с гордостью сказать, что сборник стихов С. Голованова я прочел до конца и почти все понял, ныряя, конечно, в словари. Я узнал, что такое рожечник (правда, здесь у Ожегова и Даля расхождение), непашъ, перелог. Я догадался, что такое навись, потряс и напрыг. Я так и не выяснил, что такое божжа, сорокопут и витютень. Впрочем, может быть, это опечатки и имеются в виду вожжа, сорокопуд и выхухоль, - но я боюсь уличать издателей в небрежности: а вдруг это опять сокровища языка?.." и т. п.

Нужно отметить, справедливости ради, что развязная, глумливая статья Л. Аннинского вызвала законное возмущение читателей газеты, обвинивших критика в том, что сам он плохо владеет русским языком. Но нас тревожат не те частные (хотя и частые) случаи, когда какой-то критик не знает простых слов: баклага, дергун, рожечник, непашь и т. д. Это - их личная забота. Тревожит другое: откуда просачивается в нашу печать подобное непостижимое презрение к народным говорам, к Далю, к словарям, в которые приходится "нырять", откуда такая ирония: "а вдруг это опять сокровища языка"!?

Казалось бы, давным-давно преодолены и осмеяны потуги немецких академиков во главе с чиновником Шумахером, пытавшихся навязать свободному русскому языку чужеземные оковы. Казалось бы, осуждены историей дворянские попытки "офранцузить" нашу речь, над чем трунил еще Сумароков: "Французским словом он в речь русскую плывет: солому пальею, обжектом вид зовет". Казалось бы, установление народной власти в нашей стране утвердило навеки торжество народных принципов в культуре, в науке, в языке. Откуда же берется, от каких "шумахеров" возрождается это стремление оттереть, осудить, опорочить все разнообразие и богатство народных говоров, речений, слов, пословиц и т. п.?

Выкорчевывание исконных корней языка принимает прямо-таки угрожающие размеры, оно проводится в самых различных формах, и теоретических и практических. Дошло до призывов насильственным путем полностью обкорнать язык. Вот что, например, предлагает воинствующий читатель И. Каменев (отрывок из его письма опубликован в "Русской речи", 1969, № 4): "Не кажется ли работникам культуры и просвещения, ответственным более чем кто-либо за чистоту русского языка и русской речи, что процесс изжития местных диалектов в русском языке слишком затянулся? Ведь мы живем в XX веке. А в век космоса и кибернетики конечно же должны быть применены соответствующие способы и методы, могущие очистить и окончательно объединить наш великий могучий русский язык". Сильно сказано! "Процесс изжития затянулся...", "...должны быть применены соответствующие способы и методы, могущие очистить", "в век космоса и кибернетики!". Автор письма чувствует себя вооруженным для борьбы. С чем же он собирается бороться? Что он собирается "изживать"? Впечатление такое, будто речь идет о саранче или о колорадском жуке. А ведь опять же имеются в виду как раз те самые пушкинские "уметы", те самые некрасовские "скажи ему пословицу, загадку загани", все те, собранные по крупице, россыпи, которым посвятил всю свою жизнь великий русский патриот Владимир Даль. "Русская речь" в статье Т.С. Коготковой "О местном "акценте"", на мой взгляд, довольно убедительно разъяснила И. Каменеву и ему подобным борцам с "местными диалектами" подлинную роль и значение этих богатейших словесных пластов. Я хотел бы сказать о другом.

Предлагается каким-то неведомым "космически-кибернетическим способом" обеднить и испортить наш живой, емкий, многогранный язык. И не надо думать, что такого "способа" найти невозможно. Находятся такие "способы". Например, заметно, что в некоторых редакциях газет и журналов активно не любят своеобразные, нешаблонные слова. Сам и не раз сталкивался с этим. Помню, в секретариате одной редакции мне предложили убрать из стихов слово росстань, как непонятное. Напрасно я доказывал, что слово это широко распространено (как обозначение перекрестка дорог), что даже тем, кто с ним не встречался, оно будет понятно по своему корню, что слово это - поэтично, благозвучно, даже эмоционально: росстань - расставание и т. п. В секретариате предъявили мне "Толковый словарь русского языка" под редакцией профессора Д. Н. Ушакова, где против слова росстань стоит помета (обл.), то есть областное. В другой раз, в другой редакции вычеркнули из моих стихов слово лепень, слышанное мной от пожилого москвича осенним днем, когда сыпал на землю мокрыми хлопьями этот самый "лепень" - не то дождь, не то снег. В Словаре Ушакова этого прекрасного и нужного слова не оказалось. И мне предложили написать: "мокрый снег". А с тем фактом, что это слово обнаружилось в Словаре Даля, в редакции не посчитались, пренебрежительно заявив при этом, что Даль включил все "областные" слова, а некоторые, дескать, даже сам придумал...

Выпущенный в 1935 году Толковый словарь Ушакова по количеству слов почти втрое меньше далевского, хотя в него и вошли многие слова, возникшие уже в советское время. Конечно, имеет право на существование и словарь, подобный ушаковскому, как имеет право на издание томик "Избранных" стихов Пушкина. Однако издав "избранного" Пушкина, мы не зачеркиваем всего остального, им созданного! Видимо, так же должно быть и со словарями.

Составители первого советского толкового словаря (под редакцией профессора Д.Н. Ушакова) ставили перед собой просветительские задачи - познакомить читателя, приобщающегося к культуре, в основном со "словами нашей классической литературы от Пушкина до Горького и общепринятого научного, делового и книжного языка, сложившегося в течение XIX века" (Т. I. От редакции). "Задачи и объем словаря ограничены" (Т. I. Как пользоваться словарем). Для того чтобы словарь мог "служить некоторым пособием к правильному употреблению слов" (там же), составителями его даны некоторые пометы, вроде: (обл.), (устарел.), (старин, поэт, торж.) и т. п. Скажем спасибо авторам словаря за их работу. Но в то же время давайте задумаемся над тем печальным парадоксом, что словарем начинают бить по словам! Словарь Ушакова, например, так оценивает слова, характеризующие нашу национальную принадлежность: россиянин - (старин, офиц. торж.), росс - (устар.), русс - (устар. поэтич. торж.). Что же, значит, устарели и все стихи, в которых они звучат: "О, громкий век военных споров, свидетель славы россиян" (Пушкин): "Я истинный росс!" (Некрасов): "Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый росс!" (Державин)? Коль в буквальном смысле "толковать" Толковый словарь профессора Д.II. Ушакова, то может сложиться мрачное, унылое представление не только о родном языке, но и об отечественной литературе. Еще бы! "Золото заржавело", "солнце погасло". Пушкин, Некрасов, Державин - все "устарели"! Нужнейшие слова "отжили". "Нечем кричать и разговаривать"? - как говорил Маяковский.

Сейчас, в связи с необычайно возросшим интересом народа к своей истории, производятся раскопки курганов, пишутся научные труды по истории, ведутся реставрационные работы, продолжаются поиски берестяных грамот, заново перечитываются летописи. Чего стоит одна только находка в Австралии вывезенной из России так называемой "Влесовой Книги", летописи, повествующей о жизни древних руссов, за период, удаленный на полторы тысячи лет от Аскольда и Дира! А данные раскопок суньгирьской стоянки под Владимиром?

У русского народа, так же, как и у русского языка, бесконечно глубокие корни, уходящие в туманнейшие дали тысячелетий. Исследование этих далей - одна из больших задач наших дней. И не устаревают слова, дорогие для народного сердца. Да что там! Даже кафе и рестораны теперь именуются: "Руслан", "Снегурочка". В космический век неоновыми буквами, славянской вязью пишется: "Россияночка".

В свое время вся шумахеровская академия с одним Ломоносовым не могла справиться. А нынче русский народ вырастил миллионы своих интеллигентов, советских ученых и литераторов. Не позволят они ни тайным, ни явным недоброжелателям самоуправствовать! Сказать по правде, иной раз даже жалость берет ко всем этим "шумахерам": явно бесплодным трудом занимаются они многие годы! Где же им одолеть силу русской могучей культуры? Вот пытались было недоброжелатели исказить и вульгаризировать историю страны, а на деле вызвали жажду точных знаний, всколыхнули творческий поиск, негаданно для себя породили у народа живой интерес к сему предмету. Пытались они же народную музыку и песни джазиками подменить, ан поперла в ответ на это из деревень и городов России искрометная разудалая хороводная звень!.. Пытаются нынче язык оскудить да опошлить. То же самое выйдет!.. Распрямится сжатая пружина - и выплеснет из народных глубин призабытые нынче словесные дивности!

Осознанное рачение о широте и богатстве языка все заметнее проявляется ныне в произведениях многих писателей и поэтов, особенно живущих в областях или из областей приезжающих. Тут хочется назвать поэтов Василия Федорова, Ивана Лысцова, Бориса Ручьева, Михаила Скуратова, Сергея Маркова, Николая Благова, Сергея Поделкова и других.

Не исчезает, однако, в литературе и противоположная направленность.

Несколько лет назад "на страницах "Литературной газеты" разгорелась дискуссия о преподавании русской литературы в школе. Предложений было много и разных. Было, например, удивительное предложение: сделать уроки отечественной литературы в наших школах - "предметом факультативным". Писательница И. Грекова в своеобразном очерке в лицах доказывала, что изучение былин об Илье Муромце и многочисленных произведений "проклятого Львишки" (цитата подлинная - речь идет о великом писателе земли русской Льве Николаевиче Толстом) мешают некоему математически одаренному мальчику посвятить себя любимому делу. Даже по одной короткой цитате нетрудно заметить: сколь велика нелюбовь к родной словесности и у неведомого мальчика и у писательницы Грековой, которая с холодным равнодушием поведала обо всем этом со страниц газеты литературной.

Нелюбовь к родному слову явно сказывается и в обилии чужеземных выражений, льющихся из приемников, со страниц ежедневной печати, из многих научных трудов. Странно, что наши редакционные и прочие "нормализаторы", так яростно отвергающие всяческие "диалектизмы", "областные" и "устаревшие" слова - со своими родными русскими корнями (гординка, рожечник, непашь, росстань, россиянин и т. д.), - в то же время охотно открывают все ворота для пришлых, заимствованных речений. Безусловно, русский язык никогда не являл собой крепость, окруженную рвом, недоступную для проникновения извне. Гостеприимство - в характере нашего народа. Немало полюбившихся слов гостеприимно приняты нами из соседних пределов. Бедней мы от этого не стали. Наоборот. Но и тут, как говорится, не к лицу впадать в чужебесие. Прислушаемся к нашей современной лишенной родных красок речи. Нынче мода на наукообразную терминологию иностранного образца. Человеку кажется, что он будет выглядеть недостаточно умным, если не употребит в своей устной и письменной речи: интенсификации, модификации, модуляции, интегрирования, дифференцирования, прогнозирования, программирования, конвергенции, компиляции и т. д. и т. п.

Вот уж, право, когда стал снова надобен нам Фонвизин, чтобы запечатлеть речь сегодняшних "бригадирш" да "Митрофанушек". В газетах пишут: "...программируются эксперименты для анализа воздействия лазеров на генетический аппарат растений..." или: "...специфика сценической формы спектаклей моделируется в соответствии с педагогическими принципами..." и т. п. Под влиянием подобных наукообразных иноречений в устной беседе уже звучит: "запрограммируем обед на три часа", "смоделируем культпоход...", "не принципиальничайте" и т. д.

Думается, во всех редакциях и радиокомитетах надо бы вывесить на видном месте (а то мы "стыдливо" забываем про это!) четкое и мудрое ленинское указание: "Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить "дефекты", когда можно сказать недочеты или недостатки или пробелы? Конечно, когда человек, недавно научившийся читать вообще и особенно читать газеты, принимается усердно читать их, он невольно усваивает газетные обороты речи. Именно газетный язык у нас однако тоже начинает портиться. Если недавно научившемуся читать простительно употреблять, как новинку, иностранные слова, то литераторам простить этого нельзя. Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности?". И далее, как вывод: "Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?".

Итак, Ленин призывает (и прежде всего литераторов!) объявить войну коверканью русского языка. Вот тут бы присмотреть языковедам за правильностью нашей речи. Вот тут бы литераторам стать потребовательнее к себе. Вот тут бы прислушаться нам к мудрости народной. Однако пока мало видим мы движения в этом нужном направлении.

Вот вышла новая книга стихов известного поэта Бориса Слуцкого "Память" (М., Художественная литература, 1969). Не чем иным, как "коверканьем русского языка", не назовешь такие строки из этой книги: "И забвенье, зовомое счастьем не звало нас больше домой". Или еще: "И першит от треволненья в горле"; или: "Образовался недосып"; или: "Именем режима экономии, простоте навечно поклонясь..." и т. п. Как далеко это все от народного склада речи! Да что речь! И самому народу достается от Б. Слуцкого: "Не льстить ему, не ползать перед ним! Я - часть его. Он - больше, а не выше". Ну, а уж если сам народ - ничуть не выше поэта, то что ему какие-то законы языка?!

А вот как изображает тот же русский народ другой поэт - В. Соснора в книге "Всадники". Речь идет, правда, о старых временах, но как раз именно о селе Карачарове, родине любимейшего народного богатыря Ильи Муромца. С очень большой нелюбовью говорится здесь о славных русичах:

...А кабацкая голь,
завшивевшая, в парше голова.
Уворовывает яйца и соль,
огурцы и куропаток в рукава!
В Карачарове селяне - крепыши,
бабы - пышки, а детворня
кривонога, на ушибе ушиб,
испекает на угольях воронят...

и т. д.

Подобные же "перлы" в изобилии украшают последний сборник "День поэзии. 1969". Какой тут щедрый набор образцов коверканья языка. Какой злой насмешкой над понятием "поэтическое слово" выглядят, например, следующие строки А. Вознесенского:

Шахуй оторва попадучая!
И я скажу
"У, олимпийка". И подумаю:
"Как сжались ямочки в тазу".
"Агрессорка, - добавлю, -
скифка..."
Ты скажешь: "Фиг-то!.."

Сколько труда было потрачено нашими предшественниками для того, чтобы собрать прекрасные слова, гармонизировать речь, особенно поэтическую. Вспомните, как звучит:

Редеет облаков летучая гряда...

Или:

На заре туманной юности...

Или:

Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты...

А вместо этого: "Шахуй, оторва попадучая!", "Фиг-то!", "На фига?". Или еще, того же автора... нечитаемо и непроизносимо: "Кукаре-кука-рехнулись! Кухарка. Харакири. Хррр..." и т. п. Может быть, скажут, что это - поиск нового? Неправда! Вот это и есть - откровенное проявление убежденной заскорузлой нелюбви к русскому языку, ибо ведь все это - не язык, созданный народом, а жаргон, притом вульгарный.