Апрель

Кто виноват, что в дни скитаний,
В года военных испытаний,
Ребятам, «годным к строевой»,
Вдруг стукнуло по восемнадцать
И подошла пора влюбляться...
Вот где – конфликт! Еще какой!

Война в подробности не вникла,
Война всех под машинку стригла,
Суров был стиль ее команд.
И надо ж было так случиться:
Я, например, сумел влюбиться
Дорогою в военкомат.

Давно расставшись с этой болью,
Давно переболевши корью
Своей мальчишеской любви,
Я то с улыбкой, то с печалью,
Как письма с воинской печатью,
Листаю горести свои...

...Весна. Апрель. Земля промокла.
Веселый хмель колотит стекла,
И сладко жмурятся дома.
Все пахнет талостью и прелью,
И просто прелесть, как капелью
Рыдает старая зима.

Опять на вербах и на кленах
Полно воробышек зеленых –
Слепых клеенчатых птенцов.
Опять весь мир великолепен,
Хотя порою мокрый лепень
Еще сорит из облаков...

Уже река от сна воспряла,
С верховий тянутся устало
Горбатые седые льды.
Они – как дым воспоминаний,
На них следы ночных свиданий,
Тропинок тайные следы.

Горсад в плену шальных мелодий.
Здесь сок берез, как брага, бродит...
А на скамеечке рядком
Сидят над книжкой две девчонки,
Две золотых задорных челки,
И я с одной давно знаком...

Но суть в другой, в той, незнакомой:
Глаза с весеннею истомой
Колдуют, дразнят и манят...
И все в ней – в такт весенним ритмам...
– Ну, познакомься! Это – Рита.
Куда идешь?
– В военкомат.

О, как я этим был доволен:
Я в их глазах предстал как воин,
Как вероятный офицер.
Зрачки у Риты стали строже,
Как будто ветер сад встревожил...
Амур попал, как снайпер, в цель...

_____

Как много прошлого забыто...
Но до сих пор с тобою, Рита,
Я вижусь в зыбком царстве сна,
Ведь сон (скажу это шутейно),
Он, так же как закон Эйнштейна,
Легко смещает времена...

Во сне ты – как на старом снимке:
Вся в тонкой золотистой дымке,
Той прелести апрельской в тон.
Смотрю – и странно прикоснуться,
И страшно мне во сне проснуться,
И хочется продлить свой сон.

Я помню, как в военкомате
Хирург в сияющем халате
Сердито нас в руках вертел,
И как краснела санитарка,
Как ей, бедняжке, было жарко
От множества раздетых тел.

Призывники баском острили
В испытанном барковском стиле,
А я им в тон попасть не мог.
Весь мир я видел сквозь романы,
Сквозь поэтичные туманы,
Мой бог был не Барков, а Блок.

Весна сулила мне подарки:
Во-первых, эта встреча в парке,
А там и слава ждет в бою!
...Знакомая мне сообщила,
Что Рита у нее стащила
На память карточку мою...

_____

Мы встретились порою поздней,
Над задремавшей речкой звездной
В военный срок, в весенний час...
Я видел зрением поэта:
Мы как Ромео и Джульетта –
Война вот-вот разлучит нас.

Но в этот день мы были вместе.
Я говорил ей про созвездья.
Каким же я наивным был!
В ту пору все любить спешили,
А я ей говорил, что Шиллер
(О дьявол!) яблоки любил...

Какое странное свиданье:
Замаскированные зданья,
Озябший, вымокший бульвар,
Где стыл мой хрипловатый шепот,
И тонкий горьковатый тополь
Из почек пробки вышибал...

Я развернул ей всех поэтов...
Стихи остались без ответов...
Ни Блок, ни Байрон не помог.
Я попытался простодушно
Обнять ее. Опять: – Не нужно!.. –
Я ничего понять не мог.

В делах любви нужна закалка.
А для меня она – загадка.
Я, как по льду, иду скользя.
Где ты правдива? Где лукавишь?
Как быть? Какой тут тронуть клавиш?
Что можно? А чего нельзя?

В ней все так смутно, так непросто.
Вчера – набросок лишь, подросток,
Девчонка с леденцом во рту,
И вдруг – Мадонна, Лорелея,
Вдруг выиграла в лотерею
Пленительную красоту!

Теперь вокруг нее – ребята.
Уж я-то знаю, что им надо.
Узнать бы мне, что надо ей.
Одно тогда мне было ясно:
Она, как музыка, прекрасна
И не для тех, «глухих», парней!

Я говорил про Метерлинка.
Но тут опять на миг заминка...
Ах, ей домой пора давно.
Нет, «Синей птицы» не читала
И «вообще предпочитала
Ходить на танцы иль в кино»...

Мы слишком разные! Чего там!
Вот тихо подошли к воротам.
Стоим. Молчим. В последний раз.
И гордо я бросаю Рите:
– Вы карточку мою верните!
– Нет! Я хочу запомнить вас!

И вдруг на цыпочки привстала,
Сама к губам моим припала,
Вся натянулась, как струна,
И тут же – в дверь, стрельнув замками
Хоть я успел прочесть руками,
Как сказочно она стройна!..

_____

Мы не назначили свиданья...
Так начинались испытанья:
Кто сколько жить в разлуке мог?
Я стал ее незримой тенью,
Я, словно демон, в сновиденьях
К ней проникал сквозь потолок.

Я представлял ее светлицу
И то, как спать она ложится,
А я, невидимый, стою,
Смотрю: глаза ее в тумане...
Ах, как закапала слезами
Всю фотокарточку мою!

Но это лишь во сне случалось.
А наяву она смущалась,
И я при встречах прятал взгляд.
Я в те мгновенья золотые
Не понимал, что молодые
Не знают сами, что творят.

Порой, будя ее соседей,
Кружил я на велосипеде
Вокруг притихнувших домов,
Порой бессонными часами
Блокнот исписывал стихами..
Вот экземпляры тех стихов:

Помню, не было сказано слова,
Чтобы завтра увидеться вновь,
Но я верил, что все-таки снова
Час свиданья подскажет любовь.

Но ничто не вернется обратно,
За окном непроглядная мгла...
Может быть, и тебе не понятно:
Ложь иль правда меж нами легла?!

Впрямь – как любительские снимки
Все те стихи. Как быть мне с ними?
Я рад, хоть здесь пристроить их!
В суровом райвоенкомате
Я на стихи украдкой тратил
Бумагу бланков призывных...

Видно, редкая встреча бывает счастливой.
Дни бегут... за волною волна...
Тонкий тополь с любовью склонился над
                                                                                ивой.
Что ж ты, ива, печали полна?
Если лунная ночь, как тоска, надоела,
Если хочешь любви наяву,
Назови меня нежно, хотя бы Ромео.
Я Джульеттой тебя назову...

Это просто мечты, просто сладкие звуки.
Я в ту пору все время писал о разлуке...

Я не приду к вам в гости:
Тоненький, в две доски,
Шаткий, непрочный мостик
Рухнул в море тоски.

Сердце свое ты прячешь.
Как я тебя пойму?
Может, ты горько плачешь
В девичьем терему?

Счастье пришло так странно,
Радуя и грозя!
И полюбить нам – рано,
И разлюбить нельзя.

Знаю я, знаю точно:
Хочешь ты не со зла,
Чтоб полевая почта
Дом твой не обошла,

Чтобы пришлось не сладко,
Чтобы ждала, любя,
Чтобы могла солдаткой
Вслух называть себя.

Ну, а приду в шинели
С поля чужих держав –
Бросишься мне на шею,
Больно руками сжав.

На горе мне один «любитель»
Стихов, листки мои увидев,
С усмешкой носом покрутил:
– Ах эта Ритка! Знаю, знаю!
Она совсем и не такая...
Сам с нею время проводил!..

Солдаты так не шли в атаку,
Как я тогда рванулся в драку!
Как будто – вот он! – главный враг.
Как я с размаху бил по роже!
Он сплюнул кровь. И подытожил:
– Нельзя уж пошутить, дурак!

А я кричал: – Иди ты к черту!
Она ж хорошая девчонка.
А вы, как пчелы, льнете к ней! –
Я взял свои стихотворенья,
На сквере наломал сирени –
И зашагал к Тоске моей!

Иду. Волнуюсь. Вот уж близко.
Она работала бодисткой.
На телеграфе – стук и спор...
Сказал я робко: – Здравствуй, Рита! –
Она взглянула с гордым видом...
Не получался разговор.

«Любила ли она кого-то?» –
Как быстро мне пришла охота
Послушать исповедь ее...
Но Рита резко отрубила:
– Любила или не любила,
Уж это дело не твое!

Впервые стало мне заметно:
Она была такою бледной.
(Я помню голод тех годов!)
А тут завыли вдруг сирены,
И стало нам не до сирени,
Не до лирических стихов.

_____

Давно уж я со многим свыкся...
В Египте, увидавши сфинкса,
Я смутный смысл его постиг...
Но в душу той моей знакомой,
В ее зеленый взор, с истомой,
Я абсолютно не проник!

Что знал о ней я? Что в ней понял
Какие черточки запомнил?
Нашел ли впрямь свою мечту?
По сути, я той ночью лунной
Доказывал, какой я «умный»,
А в ней лишь видел красоту.

Я помню, после на вокзале
Я видел: в неуютном зале
Гремел облезлый патефон,
И, улыбаясь, офицеры
Ее кружили вечер целый,
Играя золотом погон.

«Ну, что ж! – Я думал откровенно: –
Покуда я не стал военным,
Меня ей не за что любить!
Когда ж и мне дадут погоны –
Нас всех на фронт умчат вагоны.
И что еще тут может быть?»

Ах, синий дым воспоминаний, –
Как сильно накурили парни!
В сплошном тумане весь вокзал.
Лишь только лик ее точеный,
Лишь только блещут из-под челки
Ее прозрачные глаза...

Еще я помню: тень забора...
Кирпичный дом... ее контора...
Однажды я бродил вокруг.
Вдруг шум. Воды зачем-то просят...
И Риту на руках выносят,
И тихо опускают с рук...

Я к ней лечу разгоряченный:
В чем дело?
Обморок с девчонкой! –
Не спрашивая ни о чем,
Припомнив не любовь, так дружбу,
Бегу к бачку, срываю кружку,
Несу воды, мчусь за врачом...

Наверное, когда проснулась,
Она бы мне вдруг улыбнулась!
А я, не знаю почему,
Нарочно отошел в сторонку
И прочь пошел, как посторонний...
Чего мудрил? Сам не пойму!

........

А вот и день забот дорожных...
Забудь, что ты – поэт, художник.
Команда: «Смирно! Шагом арш!»
И лейтенант, хромой и резкий,
Сердито комкает повестки.
И трубачи рокочут марш.

И мы, безусые ребята,
У здания военкомата,
Своею нужностью горды,
Слегка горбатясь под мешками
(Что назывались «сидорами»),
Нестройно строимся в ряды.

........

И вот
           в разливе солнечного блеска,
Торжественно взмывая до высот,
Литая медь военного оркестра
Победную мелодию несет!

И вслед за вдохновенным военкомом
Легко шагаем мы, призывники,
Взметая пыль по улицам знакомым,
Сбивая о булыжник каблуки.

А сзади нас печальною и пестрой,
В уставах не предвиденной толпой
Плетутся наши матери и сестры,
И горький плач плывет над мостовой.

И, растянувшись длинною колонной,
Которая и плачет и поет,
Наш скорбный строй шагает к эшелону…
Конец апреля... Сорок третий год...

Уже звучит команда: «По вагонам!.
И вдруг совсем случайно из окна
Я вижу Риту на краю перрона...
И плачет, плачет, бедная, она...

И мне Любовь запомнилась такою:
На станции – пылающий кумач.
Оркестр грохочет славой боевою!
И тут же – плач.
Прощальный женский плач...