Сердце бойца

Памяти моего отца, солдата революции,
члена КПСС с 1918 года


Глава первая

1
Как хорошо, что где-то вдалеке,
Почти как в сердце, недоступный взглядам,
Есть у меня в районном городке
Радушный дом с дощатым палисадом!
Там родственникам просто нет конца,
Дядьев и теток – целая лавина:
Полгородка – с фамилией отца
И с маминой – другая половина.
Там всюду дремлют древние поверья,
Из каждой двери прошлое глядит,
И ветер «родословные» деревья
Над старой крышей робко шевелит.
2
Бывало, я мальчишкой все сомненья
Тащил сюда – на скорый суд отца.

Вот почему нередко и теперь я
Стучусь здесь – у родимого крыльца.
Я моего отца уже не встречу...
Но снова, как в былом, накоротке
Со мною говорят знакомой речью
Сады и скверы в нашем городке...
Отец, бывало, голосом шутливым
Твердил: – Разнообразен человек:
Кто пьет вино – бывает час счастливым,
Кто сад разводит – счастлив целый век.
Но сам-то он не от вина был счастлив,
Да и садов не много посадил:
Великой революции участник,
Он в ней одной лишь радость находил.
Когда печаль мне в душу постучится,
Когда проснется робость иль ленца,
Я тут же еду стойкости учиться
В край, где кипела молодость отца.
3
Вот вновь локомотивы запевают.
Колеса бьют на стыках колею.
Мне, непутевому, они напоминают
Путейскую династию мою.
Здесь ясно мне, что я – из машинистов,
Обваренных в железе и огне,
Я – из потомков первых коммунистов,
Вершивших революцию в стране.
На сложность многих нынешних вопросов
Я вправе здесь – хотя б на полчаса! –
Взглянуть из будки красных паровозов,
С которых путь в Коммуну начался.
4
Вот гаснет день. Средь золотых тычинок
Стихают пчелы. Клонит мир ко сну.
Шальной закат купцом перед кончиной
Расшвыривает щедрую казну.
Тут снова в честь гостей столпотворенье –
Мне здешний свычай издавна знаком! –
Кипит в тазу вишневое варенье
И пахнет медом, детством и дымком...
И снова доброхотные соседи
Приходят в дом, сдвигают в ряд столы
И начинают в дружеской беседе
Завязывать мудреные узлы...
Вот старики заводят меж собою:
– Мое почтенье!
– Будь здоров, годок!
– Постой, а нешто мы годки с тобою?
Пожалуй, я постарее чуток.
– Чай, вместе нас в германскую забрили?
– Ан нет, меня пораньше замели...
И вот пошло –
о том, как жили-были,
Как в битвах исходили полземли...
5
Поэт когда-то мудро говорил
Про яростные сдвиги вековые:
«Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые».
С того-то я бываю окрылен,
Что довелось застать мне в этом доме
Тех, кто прошел по кратеру времен
На главном историческом изломе.
На стенах нет мемориальных досок,
Нет их имен в торжественных томах,
Но сущность государственных вопросов
Решалась здесь, в их низеньких домах.
Они мне так сказали, ветераны:
– Чтоб суть эпохи взвесить до конца,
Ты напиши поэму про Ивана
Федотыча,
про своего отца.
Путь человека с малого начался:
Был кочегаром, уголь шуровал,
А после, вишь ты, с Лениным встречался,
В самом Кремле на съезде побывал.

...И я пишу. Не чтобы погордиться,
А чтоб по строчкам рода моего,
По небольшой, по рядовой странице
Прочесть судьбу народа своего...
6
Я поведу мой сказ издалека,
Начну запев на старую погудку:
Про деда моего, про мужика,
Пришедшего горбатить на чугунку.
Бог ведает, как он в те дни дорос
До машиниста. Хваткий был, наверно.
Я знаю, что он каждый паровоз
Мог по гудку угадывать мгновенно.
Был форменный картуз на голове:
Два молоточка, пуговки с насечкой.
А свой кричащий дискантом «ОВ»
Он по-крестьянски называл «овечкой».
Трудился, засучивши рукава,
Лишь об одном умельстве беспокоясь,
Особенно – когда обрел права
Водить курьерский
пассажирский поезд.
О, сколько же за век он перевез,
На шатуны наматывая версты,
Господских радостей, сиротских слез,
Дивизий – на маньчжурские погосты!
Порой под крик: «А ну, тесней держись!»
Гуртом грузили в поезд заключенных,
И лица арестантов (всюду жизнь!)
Глядели из окон зарешечённых.
Порою царь или великий князь
В салон-вагоне ехал «на леченье».
И всех мой дед Федот, перекрестясь,
Спокойно вез до места назначенья.
7
Была молва про деда моего:
Такой с ним в жизни случай приключился –
Влюбилась шибко девушка в него,
А он, поди ж ты, на другой женился.
Как дале повествует дивный сказ,
Соперница к окну подкралась ночью
И, бросив колдовской недобрый сглаз,
На супостатку напустила порчу.
И юная жена занемогла,
Завяла от чужого вероломства.
Вся, как былинка, сникла и слегла.
И нет в семье ни ладу, ни потомства.
Тогда мой дед оставил паровоз,
Телегу с сеном вывел из сарая,
Запряг коня – и хворую повез
В святую пустынь – к старцу Николаю.
В лесах, в полях дорога пролегла...
Марфуша красоте земли дивилась –
На солнышке болезнь превозмогла,
И щедростью природы исцелилась.
Тут все пошло законным чередом:
Жена и муж горою друг за дружку.
А вскоре годы подарили в дом
Двух милых деток – Нюшку да Ванюшку.
Мой дед поверил в «чудо», может быть.
С того он небу предан был без края.
И в местный храм ходил поклоны бить,
Постов и всенощных не пропуская.
8
Отец мой вырос в набожной семье,
Где по Евангелью учили строго:
На этой богом созданной земле
Все бытие и сущее – от бога.
С младенчества вторгались в детский взгляд,
В пытливые глазенки голубые
Колдующие огоньки лампад
И таинства священной литургии.
И наблюдали с золотых икон
Илья пророк да Николай угодник,
Чтоб свыше установленный закон
Не смел нарушить дерзкий греховодник!
9
А тот закон был злобен и жесток,
Он приносил обиды да мученья:
Иван хотел учиться и не смог –
Недоставало денег для ученья.
Закон одним богатства даровал,
Чтоб шиковать, на рысаках гусарить,
Других к горячим топкам приковал,
Чтоб до седьмого пота кочегарить.
А будь ты хоть из королей король –
Былинный витязь, силою богатый,
Ты испытай: в жару и стынь легко ль
В шуровку уголь пошвырять лопатой?
А ну-ка тендер выскреби в пургу,
Когда железо к пальцам примерзает, –
Такую участь лютому врагу
Благой христианин не пожелает.
10
А как Ивана мучало всегда,
Что прямо, откровенно, без рисовки
Шарахались при встрече господа
Прочь от его промасленной спецовки!
Я помню: мне рассказывал отец,
Каких обид хлебнул весенней ночкой,
Когда он вдруг, наивный, захотел
Пройтись рядком с начальниковой дочкой.
Ах, как начальник станции ругал
Худого парня! Как кипел от злости!
– Ну кто ты есть? Чумазый кочегар!
Копченый турок, самой черной кости!
Раскаркался весь станционный сквер,
Вокруг столпилась стая белоручек.
И пуще всех ярился офицер,
Весь белый-белый интендант-поручик.
Отец обиду вытерпел тогда.
Что тут сказать? И что тут можно сделать?
Мир, по закону, раз и навсегда
Был разделен – на черных и на белых.
У белых – благородные балы,
Блеск белых плеч, бутонов запах свежий.
Им – все блага, награды, похвалы,
Богатства белопенных побережий.
Все белые – избранники судеб,
Весь белый хлеб всегда им доставался.
А черным оставался черный хлеб,
Да слава богу, если оставался.

Глава вторая

1
Дохнул войной четырнадцатый год.
Фронт взял парней с незрелыми сердцами,
Провел сквозь строй печалей и невзгод
И сделал многих красными бойцами.
О, сколько повидал Иван крестов,
Могил-траншей, окопов обгорелых,
Взлетающих фонтаном поездов,
«Бунтовщиков», молчащих на расстрелах!
Здесь он навек, отважно, напрямки
Впитал всем сердцем, прочно и сурово
Ту правду, что несли большевики,
Их огневое ленинское слово.
2
Не слушаясь приказов и угроз,
В осенний день семнадцатого года
Он развернул свой потный паровоз
И дал машине бешеного хода.
Со всех фронтов спешили по домам.
Окопники весь тендер облепили.
– Пущай Керенский повоюет сам!
А нам довольно! Хватит! Оттрубили!
Он с ходу въехал в гулкое «ура»,
В свое депо, в объятия с друзьями.
И без него расцветшая сестра
Ему на шею кинулась с цветами.
А мать с отцом ослепли вдруг от слез:
– Сынок! Родной! Вернулся! Долгожданный!
Как будто он откуда-то привез
Сплошного счастья полные карманы.
А счастье было вовсе и не в нем,
А в том, что так размашисто и смело
С тем паровозом, с тем стальным конем,
В наш город Революция влетела!
3
Коли поближе приглядеться к снимкам –
Я внешне очень схож с моим отцом.
И мнится мне, что сам я невидимкой
Был среди тех отчаянных бойцов.
Мне кажется, что я тащил скамейку,
Крепил в депо плакат под потолком,
Когда там создавали партячейку.
И утверждали боевой ревком.
Я был везде, где контру разгоняли,
Где патрули шагали по ночам,
И для меня тогда патрон в нагане
Как песня революции звучал!
Мы нынче сделались тех славных дней певцами.
Но Ленин прав был в мудрости своей,

Что революцию творить руками
Впрямь интересней, чем писать о ней.
Там всё вершили заново, сначала:
В делах, в сердцах (а не в стихах поэм).
И каждый раз на митингах звучало:
«Кто был ничем, тот станет всем!»
4
Отец мой начал путь свой кочегаром,
Ему судьба учиться не дала –
Ревком его назначил комиссаром,
Ответственным за школьные дела.
И он, коль надо, колесил по селам,
Вникал в заботы школьной мелюзги,
Внушал, чтоб тверже шли за комсомолом
И чтоб попы не путали мозги.
Он выдворял из школы дух соборный –
Иконы, символ веры отжитой.
(А дед Федот их подбирал упорно
И бережно тащил к себе домой...)
5
А уж кругом
по луговинам диким
Летели лавы в громе и огне –
Всерьез грозился генерал Деникин
Вкатить в Москву на белом скакуне.
Круша красноармейское упорство,
Раскалывая части пополам,
Атакой в лоб давил шкуровский корпус,
А Мамонтов ударил по тылам!
Той ночью отступили наши части.
Вот дал гудок последний эшелон.
И – как наместник мамонтовской власти –
Ворвался в город пьяный эскадрон.
Разбиты лавки, склады, учрежденья.
К ним чьи-то тени тянутся тайком
И посыпают шаткие ступени,
Как изморозью, сахарным песком.
А кто-то жестом злобным и нечистым,
Не прямо, а стараясь намекнуть,
К отцову дому, к дому коммуниста,
Карателям подсказывает путь.
Уже в проулке цокают подковы,
А в доме тишь, пахучий блеск лампад.
Отец сквозь сон бормочет:
Мама, что вы?
Вставай, сынок! Слышь, галки-то галдят!..

По бабкиному скорбному рассказу
Мне видится та грозная пора:
Когда уж всадник спрыгнул на террасу,
Отец умчался с заднего двора.
Он спасся на случайном паровозе.
А бабушка, его седая мать,
Под дулами, на вражеском допросе,
Сумела стать бесстрашной – промолчать.
Она жила по божьему закону –
В смиренье, в нищете и тишине.
Слепые, бесполезные иконы
Заплатами пестрели на стене.
Всегда к ней бог глухим был и незрячим,
Но в этот раз помог ей, может быть,
Поскольку офицер белоказачий
Сробел ее пред богом застрелить...
6
Тот вражий клин был клином выбит с боем!
И скоро в город, сквозь кольцо застав,
Прорвался с громом красный бронепоезд,
Таща трофейный вражеский состав.
Он весь был в шрамах, в лозунгах победных.
Он вез Свободу, вез Советский флаг,
Вез на лафетах
самых беззаветных
Бойцов, сложивших голову в боях.
И там, уже считавшийся погибшим,
Глядел с бронеплощадки мой отец,
Вдыхая бурю голосов охрипших,
Гул медных труб и дружный стук сердец.
Напористый, веселый, ясноглазый,
С отвагою, добытой на войне,
Вкось пулеметной лентою обвязан,
Он был сродни натянутой струне.
Мы отмели права происхожденья,
Но я уверен: это кровь отца
С горячею Зарей Освобожденья
Мою судьбу связала до конца.
И после сам я в гордый День Победы
Вот так же быстро спрыгнул на перрон,
И сотни глаз, наполненные светом,
Смотрели на меня со всех сторон.
С кем это было – с ним или со мною?
Теплушки, сборы, споры без конца...
Одна судьба вела от боя к бою
Двух коммунистов – сына и отца.
7
Я был с ним рядом и в пути и дома,
И в час обиды, горечи и зла,

Когда услышал он, что тетка Домна
С разбитых складов мед приволокла.
Отец, увидев тот «паек» бесплатный,
Аж побелел. За маузер рукой:
Сейчас же, слышишь, отнеси обратно!
Та в слезы: – Глянь, сознательный какой!
Сознательный. Тащи назад. И точка.
Пошла ворча: – Никто ить не видал.
Ну что ж, – снесу. (Однако квас из бочки
Потом всю зиму медом отдавал.)

Я рядом был, когда конторщик Сашка,
Уже с утра наполовину пьян,
Красуясь новой алою фуражкой,
Лез обнимать отца: – Привет, Иван!
Какая, брат, история настала!
Все стало наше! Всюду наша власть!
Не зря мы свергли гидру капитала,
Теперь и сами попируем всласть!
На, друг, держи! Гуляй себе, голуба!
Он вынул пачку скомканных бумаг.
Машинкою отшлепанные грубо,
Они гласили: «трешка», «сотня», «рубыль»,
И – подпись Сашкина во весь размах.

Отец как грохнет: – Ишь нашлись герои!
Мы все фальшивки эти запретим.
– Как запретишь? Постой! За что боролись?
– В ревкоме обо всем поговорим.
– Выходит, рай для прочих поколений?
А мы за что же гибли? Ну? За что?!
Отец спросил: – Слыхал, как ходит Ленин?
– А как?
– В простом поношенном пальто.
8
Мне этот спор яснее с каждым годом.
Ну что там мед иль деньги? Просто смех!
Но для того, кто жизнь связал с народом,
Все справедливо делится на всех.
В те дни на нашей станции стояли
Вагоны с пышным царским барахлом.
Их строго часовые охраняли,
Слепя глаза отточенным штыком.
Закон был крут. Мне хорошо знакомы,
Кто в эти годы судьбами вершил:
Бойцы ревтрибуналов и ревкомов,
Прямые люди рыцарской души.
Что им давали книжки партбилетов?
Лишь право на участие в борьбе.
Подвижники, мечтатели, аскеты,
Они не смели думать о себе!
Но есть такие, что ловчат доныне,
Все только для себя, не для страны.
И в их потомках точно, как в картине,
Подобные черты повторены.
А я хочу, чтоб ширили сиянье
Святой борьбой зажженные огни.
Затем и ворошу воспоминанья
Моей рабочей, праведной родни...

Глава третья

1
По вечерам из парка над обрывом,
Где стынут ветлы, к заводи клонясь,
Порой опять струится в переливах
Старинный вальс, старинный грустный вальс.
Он будит в сердце давние рассказы,
Похожие на сон и на мечту,
Про милые русалочьи проказы,
Про вихри танцев в городском саду.
И я пытаюсь отыскать приметы
Мелькнувшей здесь восторженной весны,
Той, без которой мне б не быть поэтом,
Не петь, не плакать и не видеть сны.
Как вечер вальса в парке опустелом,
Как голубая вешняя вода,
Здесь юность матери когда-то отзвенела,
Ушла и не оставила следа...
2
Нет, есть следы...
Вот вновь все по порядку:
И дом, и сад, и тополь у крыльца.
Пусть никакого лишнего достатка
Нет у семьи, живущей без отца, –
Здесь дни текут бесхитростно и просто:
Мать шьет, а брат горбатит на станке,
Чтоб как-нибудь могли учиться сестры
В гимназии, в губернском городке.
Знать, оттого, что девушкою мама
Ходила в класс в чиненых башмаках,
Она держалась гордо так и прямо
Средь барышень в куницах и шелках.
Как часто здесь справляют именины:
Ведь семь сестер.
(Опять я слышу вальс.)
Мария, Серафима, Антонина...
Какие судьбы ожидают вас?
Уже про вас рассказывают сказки,
Что будто бы не раз, курчавя пыль,
К вам приезжал в пружинистой коляске
Сосед помещик танцевать кадриль.
Он вез букеты Симе, Вале, Тоне
И думал, он для них неотразим.
А тут вдруг о столыпинском законе
Разгневанно заговорили с ним.
У этой Тони взгляд прямой и гордый,
Как герцогиня, смотрит свысока.
Помещику пришлось убраться к черту,
Уныло погоняя рысака.
3
А вскоре трубы судные взыграли.
Весь мир в огне. Везде жестокий бой.
Сосед их был расстрелян на вокзале
Солдатами, спешившими домой.
А девушки... Они не то что Анка:
Им не под силу пулеметный шквал –
Когда неслась по улицам тачанка,
Они пугливо прятались в подвал.
Но образ русских женщин из подполья
В их юном сердце вовсе не ослаб,
И вот они – учительницы в школе,
Их здесь зовут забавным словом «шкраб».
Уроки. Песни. Митинги у клуба.
Бригады синеблузников и ТРАМ.
И спор на тему «Можно ль красить губы?»
В учительской кипит по вечерам.
И льются вальсы в парке,
где скамейки
С далекой, незапамятной весны
Признаниями про «любовь навеки»,
Как девичий альбом, испещрены.
4
Наверно, был хороший летний вечер,
В притихшем небе плавала луна,
Когда в саду случилась эта встреча,
Которая так остро мне нужна.
Не для сюжета, выдумки бумажной,
Где новый ход нашел иль не нашел, –
Для счастья жизни
Мне так страшно важно,
Чтоб все в той встрече было хорошо!
Ах, знали б все влюбленные на свете,
Когда друг другу дарят первый взгляд,
С каким вниманьем будущие дети
За ними из грядущего следят!
Смотри, отец, не допусти ошибки:
Ведь ты же знаешь, как она горда!
Неловким словом, лишнею улыбкой
Ты можешь все испортить навсегда.
Ты комиссар. Но не кичись спесиво,
Не гневайся, что вновь вокруг нее
Таким букетом (ведь она красива!)
Теснится недобитое старье.
Телеграфист, бухгалтер в ресторане,
«Белоподкладочник» спец-инженер –
Уж все они уверены заране,
Что для нее ты беден, груб и сер.
С тобой они почтительные ныне,
Юлят, косясь на маузер, а все ж
Нет-нет ввернут словечко по-латыни,
Которого ты сроду не поймешь.
5
А маме втайне вспомнилось, наверно,
Как пели все про мировой пожар,
Как отделять от новой школы церковь
Явился в классы первый комиссар.
Он говорил умело, убежденно,
Что бога нет, что церковь – для царя.
Он сам с простенков поснимал иконы
И выбросил «дары» из алтаря.
Но что особо вспомнилось теперь ей:
Вдруг прямо в двери потянул угар,
И запылал, рождая суеверье,
Уже не символический пожар.
Ей он таким открылся: строгий, юный,
Как сабля, бьет по воздуху ладонь,
И вмиг стрелой срывается с трибуны —
И раньше всех бросается в огонь!
(Признаюсь, мне об этом же мечталось:
Вбежать, спасти кого-то из огня,
И чтоб любовь мне здесь же повстречалась,
И чтоб таким запомнила меня!..)
При чем же тут бухгалтер в ресторане
Иль инженер, слагавший мадригал,
Который в дни грозовых испытаний
Весь лоск обычный сразу потерял!
О них забыла Тоня,
Став вдруг кроткой,
Смутилась, взгляд стараясь отвести:
– Вы, комиссар, катаетесь на лодке?
Хотите поучить меня грести?
6
Прости, отец... мое ли это дело?..
Но вот сейчас я представляю вновь,

Как по-хозяйски, ласково и смело
В твою судьбу вошла тогда любовь.
Ты думал, что встречать ее не надо,
Ты, как боец, противился в душе.
Но между тем, как полк перед парадом,
Все чувства к ней готовились уже.
Что было дальше? Встречи. Вечеринки.
Вдвоем в кино, на диспут, на доклад,
В рабочий клуб, где пели по старинке:
«Сияла ночь. Луной был полон сад...»
Потом день свадьбы:
с милой суетнёю,
С посудным звоном, в песнях и в дыму.
И долгий спор с невестиной роднёю,
Что, мол, венчаться в церкви ни к чему.
Все обошлось без золотой иконы.
Но собрались хорошие друзья,
Живущие по новому закону,
Где тоже «без черемухи» нельзя.
7
Я в жизнь вошел в семье, где были чужды
Религия, расчеты и корысть,
Где не могли без службы и без дружбы,
А без «добра» умели обойтись.
Здесь не имели погребов просторных
И бочки медом не были полны,
Зато везде, как семечки, патроны –
Следы вчера законченной войны.
А в ящиках хранились постоянно
(Я ими в детстве хвастаться любил)
Два черных брата – маузер с наганом,
С которыми отец мой в бой ходил.

И помню, мы переживали тяжко
(Он про себя, а я чуть не до слез),
Когда взамен оружия бумажку
Он молча из милиции принес.
К нам очень часто приходили в гости
Друзья отца – напористый народ,
О чьей железной воле и упорстве
Еще доныне Родина поет.
Они решали главные вопросы:
Чугун и хлеб, искусство и любовь.
Они, как боги, воскрешали вновь
Изъеденные ржою паровозы.
Весь век – авралы, хлебозаготовки,
Заводы, новостройки, города.
Потом опять – окопы да винтовки,
И снова годы мирного труда.
Большая жизнь... И я еще мальчишкой
С отцом изъездил тысячи дорог.
Поломанную нашу мебелишку
Отец, бывало, починить не мог.
Иные семьи с места ввек не стронешь,
А наш был «табор» сроду в путь готов:
Ростов – Тамбов, Поворино – Воронеж,
Москва – Филоново, опять Ростов...
И мама, как подруга коммуниста,
Делила все с ним, веря и любя.
Так в мире любят преданно и чисто
Лишь тех, кто забывает про себя.
Так любят лишь романтиков отпетых,
Готовых кровь свою не пощадить.
А если в жизни не любить за это,
Тогда кого же и за что любить?!

Глава четвертая

1
Мне по душе та широта натуры,
С какой отцы от сельских букварей
Тянулись ввысь, к сокровищам культуры,
Отвергнув все сокровища царей.
Им были чужды те, кто жил иначе,
Те, кто поднесь богатства берегут:
Счета в сберкассах, дорогие дачи,
Дома на черноморском берегу.
Как этим людям жить, наверно, трудно:
Им хочется блеснуть и пофорсить,
Но тех, кому все это недоступно,
Им страшно даже в гости пригласить.
Отцы ж во всем считались с коллективом
И в каждом деле знали наперед,
Что быть счастливым – значит, справедливым
И справедливо жить, как весь народ.
2
И неспроста всю станцию смутил
Тот до сих пор не позабытый случай,
Когда вдруг к ним с ревизией летучей
Один троцкистский лидер прикатил...
В дымок перрона вслед за телеграммой
Вплыл императорский салон-вагон,
А у окна, как за портретной рамой,
Не то Нерон, не то Наполеон...
Отец в составе группы ветеранов
Вошел в вагон, в котором ездил царь.
Кругом в тужурках личная охрана,
В дверях, с блокнотом, личный секретарь.
Среди зеркал актерскою походкой,
Фасонно поправляя кобуру,
В пенсне, с короткой жалящей бородкой
Приезжий гость шагает по ковру.
Ему твердят: – Рабочие б хотели
Послушать, по душам потолковать.
А он с усмешкой цедит: – Надоели!
Привыкли без конца митинговать!
Потом напыщенно, под стать актеру,
Пошел мутить мозги мастеровым:
Мол, все мы катим снежный ком на гору,
А коль не вкатим – рухнем вместе с ним.
Мол, в небе грозы огненные рвутся,
А нам не впрок уроки Октября.
И впредь без перманентной революции
Мы все погибнем попросту зазря!

Слова красивы. Только все – неправда!
От слов таких сомнение берет:
Так что же всех нас ожидает завтра?
А выдюжим? А выдержит народ?
Но как спросить того «наполеона»,
К чему такую речь нагородил?
Он с царскими пожитками вагоны
К составу прицепил – да укатил...
Видать, наследника верховной власти
Уже он нежил в собственном лице:
В дни всенародных бедствий и несчастий
Он жил, как барин, в княжеском дворце.
Он «контролировал» пайки да визы,
У контры «реквизировал» добро,
И все обшаривал «Мюр-Мерелизы»,
Гребя к себе меха да серебро.
Он всем пройдохам мог служить примером,
Как в гордый век возвышенных идей
Тихонько сделаться миллионером
Средь бескорыстья трудовых людей!
И хоть потом всю жизнь, за океаном,
Он наш народ облаивал, как пес,
А все ж немало в толстых чемоданах
Народного имущества увез!
3
Надолго после этой смутной встречи
Легла забота на плечи отцов –
Опровергать панические речи
Таких же бойких местных крикунов.
В дни нэпа забурлили полной чашей
«Торговые дома» и «промысла».
И снова ювелирный мастер Яша
Стал затевать неясные дела.
Он раздобрел, румяный, чернобровый.
Учил людей: – Пора вам богатеть!
Завел на шубе воротник бобровый,
Стал в кабачках с нэпачками сидеть...
Подчас невыносимо было видеть,
Как снова сволочь лезет в высоту.
Казалось, что нельзя больней обидеть
Народной Революции мечту.
И просыпался ропот маловеров.
И вы, партийцы, в битвы шли опять,
Чтобы, уже без пуль, без револьверов,
За Партию сердцами воевать!
Вы говорили: – Враг не стал опасным,
Покуда вера в Партию жива!
Лишь только б сердце оставалось красным!
Лишь только б крепла красная Москва!
4
...Отец принес счастливое известье,
Казавшееся сказкой наяву,
Что будет делегатом на партсъезде,
И в первый раз отправился в Москву...
О, если б мне такое же событье!
Моя мечта ведь так же горяча:
Хоть на минутку б Ленина увидеть,
Одним глазком взглянуть на Ильича!
– Скажи, отец,
(Ведь ты такой счастливый!)
Ты помнишь Ленина?
– Мне помнится одно:
Ильич был быстрый, но не суетливый,
Спокойнее, чем в нынешнем кино.
Чуть он вошел – прервал аплодисменты,
Прицелил взгляд куда-то далеко...
Он речь повел о трудностях момента,
Но всем вдруг стало просто и легко.
Он только правду говорил рабочим,
Он изгонял любую ложь и муть.
И люди видели не кто что хочет,
А то, что есть, –
Одну прямую суть.
Вот так бывает: человек проснется,
Вся даль еще туманная, во мгле,
И вдруг из туч потоком хлынет солнце –
И все подробно видно на земле...
Кто с Лениным встречался хоть однажды,
Тот в жизни не забудет ни на час:
Заносчивым, напыщенным и важным
Не может быть руководитель масс.
Ильич внушал – без позы и без лести –
Для коммунистов главное – народ.
Не каждый по отдельности,
а вместе
Способны мы подняться до высот.
5
Есть право благодарности сердечной
У всех, кто близок к ленинским рядам,
За то, что жизни тихой и беспечной
Ты, Партия, не обещала нам!
Но каждому, как вкладыш к партбилету,
Ты, Партия, вручила навсегда
Умение сражаться за победу
На страдном поле боя и труда.
И я хочу, чтобы страна узнала
Про чувства тех, о ком я речь веду.
Пускай они не вышли в генералы
И потому порой не на виду...
У Партии таких нас миллионы.
Но я опять продолжу про отца,
Чтобы могло предстать как на ладони
Простое сердце
одного бойца...
6
Тридцатый год...
Семья живет в разлуке.
У мамы цель – воспитывать ребят.
А наш отец – на подступах к науке,
Штурмует в институте диамат.
Я помню: подчиняясь телеграмме,
Мы едем с мамой в незнакомый мир,
Становимся на время москвичами
В стоглазом дoмe в тысячу квартир.
«Счастливчики! Устроились в столице!» –
Нам пишет из провинции родня.
А что с того? Отец спешил учиться –
Без сна, без отдыха, без выходного дня.
Но вот опять – не до щедрот культуры! –
У Партии десятки срочных дел:
Из Института Красной профессуры –
Мобилизация в политотдел.
Отец уже, как странник, по привычке
Заходит в дом, чтоб коротко сказать:
– Давай, хозяйка, собирай вещички!
Хоть, впрочем, что тут долго собирать?

Напрасно с жаром разъясняет Сашка,
Былой конторщик и отцов земляк:
– Пойми, Иван, диплом, брат, не бумажка!
Кто нынче без диплома – тот дурак!
Но вновь мы мерзнем на вагонных полках.
И долго-долго в памяти моей
Блестит Москва, нарядная, как елка,
С гирляндами вечерних фонарей.
7
Вокзалы. Переезды. Передряги.
Отец изъездил множество дорог
И как начальник отделенья тяги
Вернулся в свой родимый городок
И снова в горнице
С простой стеклянной горкой
Сошлись отцовы старые дружки,
Как паровозы, продымив махоркой
Седые, вековые потолки.
И тут же, между рюмками, начался
Серьезный и нелегкий разговор:
– Вот ты, Иван, теперь у нас начальство,
А мы все рядовые до сих пор.
– Что нам за радость, понимаешь, ныне?
За то ли мы ходили воевать,
Чтоб ты – тузом! – раскатывал в машине,
А мы спешили шапки скидавать?!
– Нет, брат, мы шли на контру в наступленье
Не с тем, чтобы к о м у - т о повезло!
А чтобы трудовое населенье
Все разом подымалось и росло!
– Нам не по нраву – ни в Москве, ни дома, –
Что нынче всюду должности в умах,
Что хитрый блат сильнее Совнаркома
И многое лишь только на словах!

Отец серчал на критику не очень
И в сущности согласен был вполне:
Все лучшее должно быть для рабочих
В рабочей, самой правильной стране.
И лично он легко умел отбиться
От критиков придирчивых своих:
Какой я туз? И чем же мне кичиться?
И где мои богатства, кроме книг?!
Да ты не обижайся, сделай милость!
Но все же нос не слишком задирай!
Итак, давай хлебнем за справедливость!
Ведь ты же машинист – не забывай!
8
Я помню паровозный хрип натужный,
Пропахший дымом пыльный косогор,
Звонки, ночные вызовы со службы
И вечный спор, жестокий, нервный спор...
Отец с работы приходил усталый,
Обедал – и обратно в кабинет.
Одна забота: гнать и гнать составы,
И ничего важнее в жизни нет!
Железный путь для стольких грузов узок.
Все время пробки. График смят опять.
А наша станция была важнейший узел,
И надо этот «узел» развязать.
Тут машинист не спит вторые сутки.
Глаза как угли. Напрягает взор.
А вдруг он на ходу задремлет в будке
И не заметит красный светофор?!
Отец кричал в селектор: – Срочно надо
Создать места, где можно отдохнуть!
И спали паровозные бригады,
А он три ночи сам не мог уснуть.
Ведь вот начальство, а влетало строго!
Ругаться крепко тут заведено!
Сурова ты, железная дорога,
Тяжелое стальное полотно!
Один лишь промах, крохотный, случайный –
И сразу же гроза над головой!
И вот уже он вовсе не начальник,
А снова «бездипломный» рядовой!..
9
...Еще одно я не забуду сроду:
Какие злые это были дни!
Конец зимы тридцать седьмого года...
Глаза моей встревоженной родни.
Я удивлялся, приходя из школы:
Отец лежит и курит без конца.
Чего скрывать: уж очень невеселый
Тогда случился «отпуск» у отца.

Ни в чем отец мой не был слишком гордым:
Ни должностью, ни чином не форсил,
И если получал медаль иль орден,
Стеснялся, видно: сроду не носил.
Но весь свой век гордился он по праву,
Что в грозный час, когда враг рядом был,
Когда в разгаре был тот бой кровавый.
Рискуя жизнью, в Партию вступил.
Он не имел ни одного взысканья...
И вдруг, попав под вражеский навет,
Он должен был партийному собранью
На время сдать свой красный партбилет.

Все было, как при солнечном затменье:
Нашла волна внезапной темноты,
Навис над нашей кровлею семейной
Удар еще невиданной беды.
10
Еще такое помню и теперь я:
Как утром постучались два бойца,
Как домуправ с усмешкой встал у двери,
Поглядывая косо на отца.

А вечером пришла с работы мама.
Узнала все – сурово сжала рот
И тетушке промолвила упрямо:
– Не беспокойтесь. К ужину придет.
Я в жизни не забуду этот ужин,
Как он вошел, устало вытер лоб,
Сказал: – Искали у меня оружье.
Не сдай я в срок – так крепко подвело б.
Тут тетушка заметила в испуге:
– Не лез бы на партийные посты!
А он сказал: – Целую ее руки –
У Партии всегда они чисты...
В те годы Партия гнала троцкистов,
Предателей, толкавших нас назад.
А те чернили честных коммунистов
И клеветой топили всех подряд.
Не просто было отражать удары.
Но тут, с горячей верой до конца,
Рабочие, путейцы, кочегары
В беде стеною встали за отца.
11
...И вновь – война. Ночной солдатский поезд.
Отец шинель армейскую надел.
Вновь револьвер оттягивает пояс –
И вроде человек помолодел.
Я знаю, что отца упрямо мучил
Вопрос о том: надежно ль я расту?
Не стану ль я похож на белоручек?
Не скисну ли в беде? Не подведу?
Мы встретились на фронте в сорок третьем
Под Лисками, где прокатился бой.
Зря говорят, что, мол, отцы и дети
Задиристо враждуют меж собой.
Мы были общей армии солдаты.
Я шел за ним. Не спорил, а дружил.
Я был на фронте принят в кандидаты
Той Партии, которой он служил.

Глава пятая

1
С букетом,
неторопкими шагами
Вхожу на кладбище, в жилище тишины.
Тут разве чувства выразишь цветами?
Они бойцам не очень-то нужны.
Кто в ратных спорах прошагал по миру,
Тот верен им до самого конца.
Как будто рапортуя командиру,
Стою перед могилою отца...
Как черен он, надгробный этот камень!
Я вижу в нем не мрамор, не гранит –
Тут полыхнул неукротимый пламень
И сжег дотла горючий антрацит.
Тут отпылали динамит и порох!
Тут в каждом обелиске запеклась
Одна из тех зарничек, от которых
Заря свободы в мире занялась.
2
Я вспоминаю, как отец, бывало,
Брал на колени шустрого мальца –
И в нем душа в восторге замирала
От удивительных речей отца.
Я видел бой на полотне чугунки:
И цепь врага, и пулеметный шквал,
И как отважный бронепоезд «Чуркин»
Кольцо ночной засады прорывал.
Давным-давно народ лихую песню
Про атамана Чуркина сложил,
А бронепоезд, Октября ровесник,
Геройством это имя заслужил.
На эту песню крепко напоролись
Деникинцы, спешившие к Москве, –
Неустрашим был красный бронепоезд
С певучим паровозом во главе.
Он встал заслоном против белой банды.
Он был один. Но смело шел на риск...
Спалили «Чуркина». И нет его команды...
Остался только черный обелиск...
3
Как много их, кто жизни не щадили,
Сгорали в топках и вмерзали в лед,
Чтобы в стране навеки победили
Свобода, Революция, Народ!
Не перечесть всех за победу павших!
Их подвиг врезан бронзой в серебро!
Отец до смерти помнил про Любашу,
Казненную бандитами Шкуро...

Ты стала первой коммунисткой, Люба!
Ты высоко держать умела речь!
Твои слова с трибуны в зале клуба
Способны были каждого зажечь.
Но под жестокой пыткою допроса
Твой рот молчал, безмолвен и суров.
Отец тогда из будки паровоза
Узнал тебя в густом кольце врагов.
Он чуть не задохнулся от бессилья,
Увидев, как на казнь тебя вели.
Белела грудь. И косы, словно крылья,
Свисали за плечами до земли.
На фоне белой извести вокзала
Простая девушка,
прекрасна и нага,
Как Дева Революция, стояла
Под огневыми дулами врага...
4
Сквозь кладбище
проходят предо мною
Картины поражений и побед.
Тут ясно мне, какой большой ценою
Заплачено за счастье наших лет!
И потому есть гимны и парады!
Но есть и ревность – спутница любви...
Не умолчу: чему глаза не рады
И что осело горечью в крови.

Ответьте мне, седые ветераны,
Чей путь прошел в победах и боях,
Не ноют ли порою ваши раны
При виде модных нынешних деляг?
Пока страны любимые сыны
Вели бои и мир преображали,
Пройдохи, карьеристы, твистуны
Из затаенных нор понабежали.
Откуда столько лиц понабралось,
Что темными доходами гордятся?
Откуда столько мосек развелось,
Что только старым барыням годятся?!
Откуда в нашей трудовой родне
Умельцы шиковать по ресторанам,
Кому одно мерещится во сне –
Чтоб стало все как там, за океаном?!
Как будто в продолженье прежней темы,
Отцовский голос шлет мне свой совет:
«Все это есть. Но это только тени.
А главное – не забывать про свет!
Победы не приходят без потерь.
Но пусть тоска тебя не донимает.
Что б ни случилось – в будущее верь!
Верь в Партию! Она все понимает!»
5
...Жаль, что отцу уже не увидать,
Как над былыми тихими домами
Наш город начинает вырастать,
Гордится молодыми этажами!
Не услыхать ему, как гнется сталь,
Как мчится поезд мимо перевоза,
Свистя стрелой, нацелившею вдаль
Точеный наконечник тепловоза.
А из депо
трудящаяся рать
С задорным шумом топает с работы,
Причем никто ни хныкать, ни брюзжать
Не проявляет никакой охоты.
Звенит горсад. Гремит оркестром клуб,
Когда-то перестроенный из храма.
Вслух Маяковского читают тут,
А не псалмы молитвенного хлама!
6
Неторопливо,
мимо дома деда,
Пуская сигаретные дымки,
Проходят, увлеченные беседой,
Друзья отца, седые старики.
В суровых шрамах, в бронзовых морщинах,
Идут бойцы. Усы белы, как плат.
А головы, как снежные вершины,
В литом закатном золоте горят.
А свет их глаз по-молодому ярок.
Их все волнует: жизнь планет и стран,
Им каждая ракета – как подарок,
И каждая газета – как роман.
Их жизнь была легендою и песней,
Огнем и сталью прогремел их путь.
А нынче вот до персональных пенсий
Негаданно случилось дотянуть.
Но что им пенсии? Им песни петь охота,
Им нужен жаркий ежедневный труд,
Поскольку без борьбы и без работы
Они, пожалуй, дня не проживут.
У них и нынче – как тогда, у юных, –
В душе горит одна большая цель,
И заревые отсветы Коммуны
У каждого пылают на лице...

...И я хочу
На стройках и в походах,
В огне упорных трудовых атак
Жить, как они, весь век служа Народу,
Отчизне, Партии, России.
Только так.